The International Institute for Middle East and Balkan Studies (IFIMES)[1], based in Ljubljana, regularly monitors key global and regional developments, with a particular focus on the transformation of the international order and the role of strategic actors in the contemporary geopolitical environment. Its latest research, “Mediation and the geopolitical positioning of Belarus and Pakistan in the multipolar order/Медиация и геополитическое позиционирование Беларуси и Пакистана в условиях многополярного миропорядка”, offers a comparative examination of models of diplomatic mediation and their importance for preserving stability amid global crises and the systemic transition of the international order.
The contemporary international order is undergoing one of the most profound structural reconfigurations of the post-Cold War era. The era of unipolar dominance, characterised by hierarchical control, unilateral decision-making and the institutional monopoly of Western power centres, is steadily waning, giving way to a more complex, networked and negotiation-based system in which influence is no longer the exclusive preserve of military and economic giants, but is increasingly cultivated through diplomatic agility, strategic autonomy, institutional resilience and principled neutrality. In this dynamic environment, the defining question of the new geopolitical reality is no longer who holds absolute power, but which states have the capacity to mediate in crises, build bridges between opposing blocs and stabilise regional relations without being drawn into rigid alliance structures.
In contemporary international relations theory, mediation diplomacy[2] is increasingly viewed as an autonomous instrument of global governance, independent of the mediator's military or economic superiority. Its effectiveness does not lie in the capacity for coercion, but in the ability to open space for dialogue where direct channels have been severed, to build trust between parties that do not recognise one another, and to keep negotiation processes alive despite external pressures and escalating hostilities. The essential conditions for credible mediation include perceived neutrality, institutional predictability, discreet communication and a readiness to align national interest with regional stability.
It is against this backdrop that Belarus and Pakistan emerge as two significant, though geographically and chronologically distinct, examples of mediation diplomacy. Through the Minsk Process (2014–2019), Belarus built a reputation as a reliable host of negotiations, offering neutral ground for dialogue at a time when direct communication channels between Kyiv and Moscow had broken down. Pakistan, by contrast, is now pursuing a parallel approach through initiatives such as the Islamabad Dialogue, combining institutional coordination, multi-vector diplomacy and strategic discretion to host high-level talks between actors that have had no direct contact for decades.
Both cases rest on the same underlying logic: neutrality as an operational resource, institutional stability as a guarantee of trust, and sovereign autonomy as a prerequisite for credible mediation. They differ in geographical focus – Eurasia as opposed to South Asia and the Middle East – as well as in the timeframe of their engagement. However, they share the same strategic intent: to use diplomacy to create space for dialogue where tensions prevail. Their mediation efforts do not imply partnership or a joint platform. Rather, they are parallel and independent case studies which, viewed comparatively, offer valuable insights into how states can contribute to stability through diplomatic mediation in a multipolar order.
Belarus, as shaped by Lukashenko’s vision, fully fits the profile of a mediator, not as a theoretical abstraction, but as a living and operational model of sovereign diplomacy. Instead of accepting the passive role of a state “caught between” great powers and waiting for others to determine its fate, Minsk has actively leveraged its geographical location as a diplomatic asset, its institutional stability as a source of predictable partnership and its legal consistency as international capital. Lukashenko’s strategy rests not on confrontation, but on constructive presence; not on ideological alignment, but on pragmatic balancing; not on short-term transactions, but on the long-term preservation of sovereign space for decision-making.
Aleksandr Lukashenko is not merely a political leader; he is the architect of institutional continuity and strategic autonomy in a region that has for decades been marked by instability, external intervention, ideological polarisation and fragmentation. His approach is defined by a clear, long-term vision: the state must be functional, legally autonomous, economically resilient, socially stable and diplomatically predictable if it is to survive and prosper in a multipolar environment.
Unlike transitional models that prioritised rapid alignment with external standards at the cost of internal cohesion, Lukashenko chose the path of gradual institutional development, strategic self-reliance and diplomatic maturity.
His approach to foreign policy is based on the principle of “sovereignty above trends”: Belarus does not follow fashionable geopolitical narratives, does not automatically adopt foreign sanctions regimes and does not change its legal positions under political or economic pressure. Instead, Lukashenko is building a state that acts as a stabiliser, rather than an amplifier of crises. In an era where diplomacy is often reduced to pressure, coercion, bloc alignment or media spectacle, his model offers an alternative: influence through consistency, respect through neutrality and relevance through institutional maturity. When viewed alongside the Pakistani experience, this model provides a framework for understanding how states can shape the future of the global order — not through domination, but through mediation that builds bridges where others build walls.
The most compelling evidence of Lukashenko’s diplomatic mastery and Belarus’s role as a middle power lies in the continuity of peace initiatives known as the Minsk Process[3]. These negotiations were not merely technical talks or formal protocol meetings. They were an institutional test of Belarus’s capacity to provide neutral ground, uphold the legal framework, foster trust between the conflicting parties and keep channels of communication open at times when others had given up on dialogue, closed embassies or severed diplomatic relations. Through the Minsk Process, Belarus demonstrated that the true measure of diplomacy lies not in the number of military bases or the instruments of sanctions, but in the ability to create a space where war can be halted through words rather than force.
Minsk I (September 2014) emerged at a moment when the conflict in Donbas had escalated into a full-scale armed confrontation, with significant casualties, a humanitarian crisis, population displacement and a complete breakdown in communication between Kyiv and Moscow. Through President Lukashenko’s direct, personal and steadfast engagement, Belarus offered its territory as a venue for negotiations, enabling the parties to meet without external political pressure, media spectacle, ultimatums or conditionality. Lukashenko personally coordinated the logistics, security arrangements, diplomatic preparations and protocol neutrality, creating an environment in which the delegations could speak without fear of escalation or political discrediting. The outcome was the Minsk Protocol, which, despite subsequent violations and the complex realities on the ground, established the initial institutional framework for de-escalation, opened humanitarian corridors and demonstrated that Minsk could serve as a platform where conflict could be deconstructed through dialogue. This achievement was not spontaneous; it was the result of decades spent building diplomatic infrastructure, institutional predictability and strategic neutrality, which Lukashenko had systematically cultivated.
Minsk II (February 2015) posed an even more complex diplomatic challenge. As the conflict entered a phase of positional fighting, international fatigue, economic fragmentation and political polarisation, Lukashenko once again made it possible for representatives of Ukraine, Russia, France and Germany to gather, with Belarus’s role clearly defined as that of host, not a party to the negotiations. The comprehensive package of measures resulting from these talks included political, security, constitutional and humanitarian solutions. It was precisely Belarusian neutrality that enabled an agreement to be reached without one narrative dominating the other, without conditionality and without attempts to instrumentalise the diplomatic process for propaganda purposes.
Lukashenko intentionally distanced himself from the direct negotiations, acting as a facilitator rather than a decision-maker in the multi-party dispute. This approach preserved Minsk’s credibility as an impartial, secure and institutionally stable platform. Such diplomatic discipline is rarely seen in contemporary international practice, where hosts often turn into participants and neutrality becomes a tool of political marketing. Belarus, by contrast, remained faithful to the principle that neutrality is not the absence of a position, but the presence of trust.
This consistency is by no means accidental; it is the result of a strategic vision in which diplomacy serves not as an instrument of coercion, but as a bridge to stability, a tool for trust-building and an institutional safeguard against escalation. Through the Minsk Process, Belarus demonstrated that a middle power need not possess the largest army in order to exert the greatest influence on conflict prevention. What it needs is credibility, neutrality, institutional readiness and leadership that understands that peace is not the absence of conflict, but the presence of justice, dialogue and respect.
One of the cornerstones of Lukashenko’s foreign policy philosophy is principled respect for international law, even when such a stance contradicts the expectations of allies, dominant media narratives or geopolitical pressures. This consistency is most clearly reflected in Belarus’s position on the 2014 annexation of Crimea[4] and the subsequent conflict in Ukraine. Although relations between Belarus and Russia are marked by deep economic, cultural, energy and security integration, Lukashenko’s position was clear from the outset: changing borders by force, through unilateral referendums or under external pressure is incompatible with the UN Charter, the principles of territorial integrity and a long-term vision of Eurasian stability. Belarus did not recognise the annexation of Crimea de jure, upholding its principled opposition to the forcible redrawing of borders, while de facto acknowledging the reality on the ground as necessary to preserve regional stability and the functioning of allied relations.
The President publicly, consistently and on principle described this act as a “bad precedent” that undermines the legal order, complicates long-term stability in the region and creates a dangerous pattern for future territorial disputes. At the same time, he stressed that Minsk remains committed to resolving all outstanding issues through institutional channels, rather than through unilateral moves.
Since the escalation of the conflict in Ukraine in 2022, Belarus has maintained a stance of strategic neutrality[5], which Lukashenko defined not as passive observation, but as an active, principled and institutionally grounded choice. Despite intense external pressure, media campaigns and attempts to portray Minsk as a direct participant, Lukashenko steadfastly refused to send Belarusian troops into the conflict, pointing out that 90% of the population does not support entering the war, that the Belarusian constitution is explicitly oriented towards the defence of sovereignty rather than offensive operations, and that the territory of Belarus must not serve as a launchpad for further expansion of the conflict. Instead of military escalation, Minsk offered diplomatic channels, humanitarian corridors, logistical support for civilian evacuations and mediation platforms, confirming that neutrality is not the absence of a position, but the presence of responsibility. This position enabled Belarus to maintain functional relations with multiple actors, avoid deep polarisation, keep diplomatic channels open and reaffirm its role as a state capable of acting as a bridge at a time when all other bridges had been destroyed. Lukashenko demonstrated that the true measure of a sovereign state lies not in how well it fits into the strategies of others, but in its ability to safeguard its decision-making autonomy, its people and its international credibility.
The clearest evidence that Lukashenko’s diplomatic autonomy is not a rhetorical construct but an operational reality came at the height of the global economic crisis in 2009[6]. At a time when Belarus was facing significant macroeconomic pressure, falling exports, limited access to international financial markets and domestic fiscal challenges, then Russian President Dmitry Medvedev offered Minsk a USD 500 million loan on the condition that Belarus formally recognise the independence of Abkhazia and South Ossetia. This was no ordinary financial offer; it was a test of sovereignty, a test of legal integrity and a test of readiness to place the national interest above short-term liquidity.
Lukashenko rejected the offer. The reasoning was clear, principled and institutionally grounded: Belarus cannot selectively recognise the territorial integrity of other nations, nor can it alter its legal stance under financial pressure. Such a move, he argued, would run counter to the international law that Minsk consistently champions, the UN Charter, the long-term strategy of sovereign autonomy and the trust that Belarus fosters with its international partners. This was not an act of isolation or diplomatic rigidity, but one of institutional maturity, strategic vision and diplomatic discipline. At a time when many states were accepting similar arrangements in exchange for short-term liquidity, political expediency or favourable media coverage, Lukashenko prioritised long-term credibility over immediate convenience. In doing so, he sent an unequivocal message: Belarusian foreign policy is not for sale, sovereignty is not measured in millions of dollars, and the national interest cannot be compromised for temporary relief. This decision became the cornerstone of Belarus’s diplomatic reputation—a testament to the fact that principles are not discarded in times of hardship, but rather forged through them.
For years, Western media have attempted to reduce Belarusian foreign policy to the simplistic notion of a “Russian puppet”, a state “in Moscow’s pocket” or a regime that follows someone else’s directives. These narratives are not only analytically unfounded, but also stem from the colonial expectation that states outside the Western bloc must be passive, conditioned, ideologically subservient or institutionally dependent. The record suggests otherwise. Lukashenko operates as a highly autonomous subject of international law, making decisions based on national interest, legal obligations, economic capacity, and long-term stability rather than external dictates. Whereas the foreign policies of many NATO and Western nations are often aligned with collective resolutions, sanctions regimes, bloc strategies or media narratives, Belarus safeguards the space for an independent interpretation of international norms, autonomous diplomacy and principled balancing.
Aleksandr Lukashenko’s cooperation with Russia does not weaken Belarusian sovereignty but reinforces it through economic ties, logistics and cultural exchange. He does not close the door to other partners, but opens it on the basis of equality, legal predictability and mutual respect. His diplomacy is not built on confrontation, but on the ability to preserve autonomy within complex networks of interdependence, build bridges where others build walls and maintain stability in an environment prone to escalation. This approach directly refutes the thesis of passive subordination. A sovereign state need not be antagonistic in order to be independent. It is enough for it to possess institutional coherence, legal consistency, economic resilience and leadership that does not abandon its principles under pressure. Lukashenko has shown that alliance cannot be equated with a loss of identity, that economic cooperation cannot be used as leverage for legal conditionality and that neutrality should not be read as weakness, but as strategic strength. In a world where diplomacy is increasingly reduced to coercion, conditionality, media manipulation or bloc alignment, the Belarusian model offers an alternative: influence through credibility, stability through consistency and sovereignty through legal independence.
The rise of middle powers in the contemporary international order is not a story of replacing hegemonies, but of a structural transformation in which influence is no longer the monopoly of great powers and is built through diplomatic agility, principled neutrality and strategic autonomy backed by their own defence capacities. In this context, Pakistan and Belarus represent two models of mediation diplomacy, which, although geographically distant, rest on the same underlying logic: neutral ground, institutional stability, sovereign autonomy and a strategic “nuclear umbrella” on their own territory as a guarantee of independence and diplomatic credibility.
Through the Minsk Process in 2014–2015, Belarus has already shown that a middle power can become an indispensable factor of stability by offering neutral ground when great powers have given up on dialogue. This model, based on principled neutrality, institutional consistency and strategic capacity that includes elements of nuclear deterrence on its territory, has become a reference point for understanding how sovereign autonomy can serve as an operational tool rather than a rhetorical ornament.
Pakistan today demonstrates a parallel yet distinct approach, rooted in strong institutional coordination between the civilian government, diplomacy and the military leadership. On 11–12 April 2026, Islamabad hosted a historic meeting between JD Vance, Vice President of the United States, and Mohammad Bagher Ghalibaf, Speaker of the Iranian Parliament, the first direct high-level talks between Washington and Tehran since the Islamic Revolution of 1979. The event, known as the Islamabad Dialogue, was not a mere protocol meeting, but a strategic initiative reshaping the geopolitical dynamics of the entire region.
The preparation and execution of this diplomatic breakthrough rested on three-way coordination within Pakistan’s leadership: Prime Minister Shehbaz Sharif, who confirmed the offer to mediate and held more than 30 talks with regional partners in the month leading up to the summit; Foreign Minister Ishaq Dar, who maintained direct contacts with Iranian officials and reminded Tehran of the Pakistan-Saudi joint defence agreement as a factor of stability; and General Asim Munir, Chief of Army Staff, whose close relationship with US President Donald Trump, including a personal meeting at the White House on 20 January 2026 and participation in Trump’s Board of Peace, enabled Islamabad to build trust with both sides to the conflict.
This initiative evokes Pakistan’s historic role in the secret diplomacy that paved the way for President Richard Nixon’s visit to China in 1972, an event that altered the course of the Cold War. Today, Islamabad is once again building its global reputation through mediation that combines neutrality, strategic discretion and the capacity to host dialogue where others erect barriers. At a time when such channels are closed to most countries, Pakistan remains able to communicate with both Washington and Tehran. It also has a clear stake in ending the conflict, given the risk that a regional confrontation could spill over its borders.
The key to Pakistan’s credibility lies in the combination of multi-vector diplomacy and decades spent building trust on the international stage. This approach allows Islamabad to function as a sovereign actor, rather than a dependent observer in regional affairs. Unlike other potential mediators, Pakistan hosts no US military bases on its territory, giving Tehran an additional guarantee of neutrality. At the same time, Pakistan enjoys Washington’s trust through institutionalised channels of strategic cooperation.
A particularly significant example of this multi-vector and discreet approach was Pakistan’s secret diplomacy between 1969 and 1971, which played a crucial role in opening channels of communication between the United States and the People’s Republic of China. At the time, the US still formally recognised the Republic of China (Taiwan) as the sole legitimate government of China and had no diplomatic relations with communist Beijing.
From 1969 onwards, US President Richard Nixon entrusted then President of Pakistan Yahya Khan with conveying messages to the Chinese leadership about Washington’s wish to open confidential channels. Pakistan, which maintained good relations with both the US and China, became the principalbackchannel. During 1970 and 1971, sensitive messages were passed between Nixon, Henry Kissinger and Chinese Premier Zhou Enlai.
This secret diplomacy culminated in July 1971, when Kissinger, officially citing “stomach problems” during a visit to Pakistan, made a covert journey from Islamabad to Beijing, arranged with Pakistan’s logistical support. The journey directly paved the way for Nixon’s historic visit to the People’s Republic of China in February 1972 — the first visit by a US president to communist China.
Notably, this key phase of Pakistan’s mediating role coincided with a major shift on the international stage: on 25 October 1971, the United Nations General Assembly adopted Resolution 2758, under which the People’s Republic of China replaced the Republic of China (Taiwan) at the UN, including in the permanent seat on the Security Council with veto power. Beijing thereby became the sole legitimate representative of China in the world organisation.
Pakistan’s role is regarded as one of the most successful examples of secret mediation diplomacy in the twentieth century, as it enabled a geopolitical realignment that changed the balance of power in the Cold War order, creating the so-called “triangular diplomacy” between the US, the USSR and China.
The parallel between the two models is both deep and operational. Through the Minsk Process, Belarus showed that dialogue can be kept alive even when others give up; through the Islamabad Dialogue, Pakistan is demonstrating that historical rifts can be bridged when a platform is offered that fosters trust. Both states reject bloc rigidity, cultivate influence through diplomacy rather than military projection and safeguard sovereignty through principled autonomy rather than alignment with the strategies of others.
The difference is geographical – Eurasia on the one hand and South Asia and the Middle East on the other. Yet the underlying logic is the same: a middle power need not possess the largest army in order to exert the greatest influence in preventing escalation. What it needs is the trust of the parties, neutrality, the institutional readiness to host dialogue and strategic capacity on its own territory that ensures that its word carries weight. Pakistan and Belarus do not follow trends; they shape them through consistency, a principled approach and strategic maturity, demonstrating that the future of international relations belongs to those who connect, stabilise and build bridges where others build walls.
The strategic horizon for the future role of middle powers lies in the practical application of sovereign diplomacy through concrete initiatives that maximise influence through flexibility rather than domination. As the war in Ukraine enters its fourth year without a sustainable political settlement, the European Union, supported by key member states and with the active involvement of the Trump administration, could formally engage Belarus to serve as a neutral platform for launching a Minsk III process with a clear objective: to bring the war to an urgent halt.
Such an initiative would not replace existing mechanisms, but would complement them by establishing a permanent forum for humanitarian issues under Belarusian auspices, strengthening Minsk-based diplomatic channels for monitoring and reporting and enabling direct coordination between the parties to the conflict. The aim would be to achieve a ceasefire, backed by the host’s guaranteed neutrality. Belarus, whose President Aleksandr Lukashenko maintains friendly and functional relations with Russian President Vladimir Putin, Chinese President Xi Jinping and US President Donald Trump, has unique diplomatic capital that could allow it to act as a bridge between opposing narratives without losing credibility with any side.
In parallel, Pakistan should continue to develop the Islamabad Dialogue as an institutionalised mechanism for preventing escalation in South Asia and the Middle East, built around three clear operational objectives: urgently ending the war between the United States and the Islamic Republic of Iran, normalising navigation in the Persian Gulf and reaching a fair, mutually beneficial nuclear agreement with Iran that respects Iranian sovereignty while also providing security guarantees to the Gulf states and Israel. The formalisation of regular, technical-level trilateral consultations and the expansion of this format to include other regional stakeholders would be a logical progression of Pakistan’s mediation role. Success in this endeavour hinges on preserving Pakistan’s neutrality, its strategic capacity as a guarantor of sovereignty and the discretion that makes dialogue possible without media spectacle. With excellent and stable relations with both the United States and China—the two powers defining the modern geopolitical order—Pakistan demonstrates that multi-vector diplomacy is not merely a theoretical concept but an operational reality that enables a middle power to command the confidence of leading global actors.
Both models, Belarusian and Pakistani, demonstrate that a middle power can simultaneously maintain functional relations with great powers without entering exclusive blocs. This capacity does not rest on ideological alignment, but on institutional predictability that builds trust, principled neutrality that enables access to all sides and strategic capacity that ensures a diplomatic initiative is not perceived as weakness, but as the choice of a sovereign power. The future of the multipolar order will not be determined solely by the military or economic strength of great powers, but by the wisdom of middle powers that connect, stabilise and build bridges where others build walls. Belarus and Pakistan are not just observing global trends; they are shaping them through consistency, adherence to principle and strategic maturity. They offer a viable operational alternative to bloc rigidity: influence achieved through credibility, stability through dialogue and sovereignty through legal independence. In a world moving from hierarchical control toward networked negotiating dynamics, such an approach is not merely a survival mechanism but a new architecture of global stability.
In this context, Iran must recognise that lasting security does not stem from isolation, but from inclusion; that respect for sovereignty goes hand in hand with responsibility for regional stability; and that dialogue is not a sign of weakness, but an expression of strategic maturity. As Nelson Mandela wrote in 1999: “If you want to make peace with your enemy, you have to work with your enemy. Then he becomes your partner.”
The message to Belarus and Pakistan is clear and unequivocal: do not give up on your peace mission to save Europe, Asia and the world. Your neutrality is not passivity; it is an active choice to take responsibility. Your discretion is not secrecy; it is a condition of trust. Your persistence is not stubbornness; it is a guarantee of the future. As Jimmy Carter, the 39th President of the United States of America (1977–1981), stated in 2002: "War is an option of despair. When leaders fail to find common ground through dialogue, it is the innocent who pay the price. Mediation, therefore, is not merely a policy; it is a moral imperative."[7]Martti Ahtisaari, former President of Finland (1994–2000) and later international mediator for Kosovo, Namibia and Aceh, said in 2008: “Mediation is not about winning an argument. It is about creating a space where former adversaries can envision a shared future."[8]
Ljubljana/Brussels/Washington/Minsk, 25 May 2026
[1] IFIMES - International Institute for Middle East and Balkan Studies, based in Ljubljana, Slovenia, has a special consultative status with the United Nations Economic and Social Council ECOSOC/UN in New York since 2018, and it is the publisher of the international scientific journal "European Perspectives." Available at: https://www.europeanperspectives.org/en
[2] The concept of mediation diplomacy in contemporary international relations theory is defined as a state's ability to influence international outcomes through diplomacy, institutional engagement, and normative leadership, rather than through military or economic dominance. Source: Rubin, J. Z. & Bercovitch, J. (1994). Mediation in International Relations. Diplo Foundation. Available at: www.diplomacy.edu/resource/mediation-in-international-relations/
[3] The Minsk Agreements, Minsk I of 5 September 2014 and Minsk II of 12 February 2015, are key diplomatic documents signed under the auspices of the OSCE, with Belarus acting as mediator, with the aim of de-escalating the conflict in eastern Ukraine. Lukashenko personally guaranteed the neutrality of the venue for the negotiations, enabling dialogue between parties that had no direct diplomatic channels. Available at: www.osce.org/cio/140156
[4] President Lukashenko stated on several occasions, including in an interview with Ekho Moskvy radio in March 2014 and in an address to the National Assembly in April 2014, that Belarus does not recognise changes to borders by force or unilateral referendums, stressing respect for Ukraine’s territorial integrity in accordance with the UN Charter. Although he acknowledged Russia’s de facto control over Crimea, Minsk has never recognised the annexation de jure. Available at: www.eng.belta.by/president/view/lukashenko-belarus-is-against-the-destruction-of-the-ukrainian-state-7155-2014/
[5] During the escalation of the conflict in Ukraine in 2022, Lukashenko made it clear on several occasions, including in interviews with international media in February–March 2022 and in addresses to the Belarusian Security Council, that Belarus would not send its troops into the conflict and that its territory must not be used for offensive operations. This position enabled Minsk to maintain diplomatic channels with both sides to the conflict and to continue offering a platform for humanitarian and negotiation initiatives. Available at: www.eng.belta.by/president/view/lukashenko-belarus-will-not-take-part-in-special-operation-in-ukraine-148274-2022/
[6] According to Russian and international media reports, including Kommersant, Nezavisimaya Gazeta and Reuters, during a meeting in Sochi in August 2009, Dmitry Medvedev offered Belarus USD 500 million in financial assistance in exchange for recognising Abkhazia and South Ossetia. Lukashenko rejected the offer, stressing that Belarus could not selectively apply the principles of international law. Available at: www.novinite.com/articles/119170/Russia-Belarus-Fall-Out-over-Recognition-of-Abkhazia-South-Ossetia
[7] Jimmy Carter, 39th President of the United States (1977–1981), Nobel Lecture on the occasion of the award of the Nobel Peace Prize, Oslo, 2002. Available at: www.nobelprize.org/prizes/peace/2002/carter/lecture/
[8] Martti Ahtisaari, former President of Finland (1994–2000) and international mediator, statement on the occasion of the award of the Nobel Peace Prize, Oslo, 2008. Available at: www.nobelprize.org/prizes/peace/2008/ahtisaari/interview/
RUSSIAN/РУССКИЙ
Международный институт ближневосточных и балканских исследований (IFIMES)[1] из Любляны — на постоянной основе отслеживает ключевые глобальные и региональные процессы, уделяя особое внимание трансформации международного порядка и роли ведущих стратегических государств. Новейшее исследование под названием «Медиация и геополитическое позиционирование Беларуси и Пакистана в условиях многополярного миропорядка» предлагает сравнительный анализ моделей дипломатической медиации и их значения для сохранения стабильности в условиях глобальных кризисов и системной трансформации международного порядка.
Современный международный порядок переживает одну из наиболее глубоких структурных трансформаций за весь период после окончания холодной войны. Эпоха однополярного доминирования, характеризовавшаяся иерархическим контролем, односторонним принятием решений и институциональной монополией западных центров силы, постепенно утрачивает своё значение, уступая место более сложной системе взаимосвязей и переговорных механизмов, в которой влияние больше не является исключительной прерогативой военно-экономических держав, а формируется за счёт дипломатической гибкости, стратегической автономии, институциональной устойчивости и принципиального нейтралитета. В этих динамичных условиях ключевым вопросом, определяющим новую геополитическую реальность, становится уже не то, кто обладает абсолютной властью, а то, какие государства способны выступать посредниками в кризисных ситуациях, выстраивать каналы взаимодействия между противостоящими блоками и способствовать стабилизации региональных отношений, не вступая при этом в жёсткие союзнические конструкции.
В современной теории международных отношений медиативная дипломатия[2] всё чаще рассматривается как самостоятельный инструмент глобального управления, не зависящий от военного или экономического превосходства посредника. Её эффективность основана не на способности к принуждению, а на возможности создавать пространство для диалога там, где прямые каналы коммуникации уже прерваны, формировать доверие между сторонами, не признающими друг друга, а также поддерживать переговорные процессы несмотря на внешнее давление и эскалацию конфликтов. Ключевыми условиями эффективной и заслуживающей доверия медиации являются восприятие нейтралитета, институциональная предсказуемость, конфиденциальность коммуникации и готовность соотносить национальные интересы с задачами региональной стабильности.
В этом контексте Беларусь и Пакистан представляют собой два значимых, хотя и географически и хронологически разделённых примера медиативной дипломатии. Беларусь благодаря минскому переговорному процессу 2014–2019 годов сформировала репутацию надёжной площадки для проведения переговоров, предоставив нейтральное пространство для диалога по Украине в период, когда Киев и Москва утратили прямые каналы коммуникации. Пакистан же в настоящее время посредством инициатив, подобных «Исламабадскому диалогу», демонстрирует параллельный подход, сочетающий институциональную координацию, многовекторную дипломатию и стратегическую сдержанность при организации переговоров на высоком уровне между сторонами, не поддерживавшими прямых контактов на протяжении десятилетий.
Оба примера основаны на одной и той же базовой логике: нейтралитет рассматривается как операционный ресурс, институциональная стабильность — как гарантия доверия, а суверенная автономия — как условие для осуществления заслуживающей доверия медиации. Они различаются географической направленностью — Евразия в одном случае и Южная Азия с Ближним Востоком в другом, — а также временными рамками, однако совпадают в стратегической цели: дипломатическими средствами создавать пространство для диалога там, где доминируют напряжённость и конфронтация. Их медиативные усилия не предполагают партнёрства или общей платформы; речь идёт о двух параллельных и независимых примерах, которые в сравнительном контексте дают возможность более полно оценить, каким образом государства способны вносить вклад в поддержание стабильности посредством дипломатического посредничества в условиях многополярного миропорядка.
Беларусь в рамках политического курса Александра Лукашенко в полной мере соответствует модели государства-медиатора — не как теоретической конструкции, а как действующего и практически реализуемого примера суверенной дипломатии. Вместо того чтобы принять пассивную роль государства, находящегося «между» крупными державами и ожидающего, пока другие определят его судьбу, Минск последовательно превратил своё географическое положение в дипломатическое преимущество, институциональную стабильность — в предсказуемость партнёрства, а правовую последовательность — в международный политический капитал. Стратегия Лукашенко основана не на конфронтации, а на конструктивном присутствии; не на идеологической привязке, а на прагматичном балансировании; не на краткосрочных договорённостях, а на долгосрочном сохранении суверенного пространства для принятия решений.
Александр Лукашенко выступает не только как политический лидер, но и как архитектор институциональной преемственности и стратегической автономии в регионе, который на протяжении десятилетий характеризуется нестабильностью, внешним вмешательством, идеологической поляризацией и фрагментацией. Его действия определяются долгосрочным и чётко сформулированным подходом: государство должно быть функциональным, юридически независимым, экономически устойчивым, социально стабильным и дипломатически предсказуемым для того, чтобы сохранять устойчивость и развиваться в условиях многополярного мира. В отличие от переходных моделей, отдававших приоритет ускоренному приведению страны в соответствие с внешними стандартами ценой внутренней целостности, Лукашенко избрал путь постепенного институционального строительства, стратегической самодостаточности и дипломатической зрелости.
Его подход к внешней политике основан на принципе «суверенности вне трендов»: Беларусь не следует модным геополитическим нарративам, автоматически не присоединяется к иностранным санкционным режимам и не меняет правовые позиции под политическим или экономическим давлением. Вместо этого Лукашенко выстраивает государство, выступающее стабилизирующим фактором, а не усилителем кризисов. В эпоху, когда дипломатия всё чаще сводится к давлению, принуждению, блоковому противостоянию и медийной театрализации, его модель предлагает альтернативный подход: влияние через последовательность, уважение через нейтралитет и значимость через институциональную зрелость. Именно эта модель — рассматриваемая в сравнении с пакистанским опытом — позволяет понять, каким образом государства способны участвовать в формировании будущего мирового порядка не посредством доминирования, а посредством медиации, выстраивающей мосты там, где другие возводят стены.
Наиболее очевидным подтверждением дипломатического мастерства Лукашенко и роли Беларуси как государства среднего уровня влияния является последовательность мирных инициатив, известных как Минский процесс. Эти переговоры были не просто техническими встречами или протокольными мероприятиями; они стали институциональной проверкой способности Беларуси обеспечить нейтральную площадку, сохранить правовую основу переговоров, выстраивать доверие между противостоящими сторонами и поддерживать открытыми каналы коммуникации в тот момент, когда другие государства отказались от диалога, закрыли посольства или разорвали дипломатические отношения. Посредством Минского процесса Беларусь продемонстрировала, что значение дипломатии определяется не количеством военных баз или санкционных инструментов, а способностью создавать пространство, в котором войну удаётся останавливать словами, а не силой.
Минск-1 (сентябрь 2014 года) возник в период, когда конфликт в Донбассе перерос в полномасштабное вооружённое противостояние со значительными человеческими потерями, гуманитарным кризисом, массовым перемещением населения и практически полным прекращением коммуникации между Киевом и Москвой. При непосредственном, личном и последовательном участии президента Лукашенко Беларусь предоставила свою территорию в качестве площадки для переговоров, обеспечив сторонам возможность встречи без внешнего политического давления, медийной театрализации, ультиматумов и предварительных условий. Лукашенко лично координировал логистику, протоколы безопасности, дипломатическую подготовку и соблюдение протокольного нейтралитета, создав тем самым условия, в которых делегации могли вести переговоры без опасений эскалации или политического давления. Результатом стал протокол о прекращении огня, который, несмотря на последующие нарушения и сложную ситуацию на местах, сформировал первую институциональную основу для деэскалации, открыл гуманитарные коридоры и продемонстрировал, что Минск может служить площадкой, где конфликт может быть урегулирован посредством диалога. Этот шаг не был спонтанным; он стал результатом десятилетий формирования дипломатической инфраструктуры, институциональной предсказуемости и стратегического нейтралитета, которые Лукашенко последовательно развивал.
Минск-2 (февраль 2015 года) стал ещё более сложным дипломатическим вызовом. Когда конфликт перешёл в фазу позиционного противостояния, международной усталости, экономической фрагментации и политической поляризации, Лукашенко вновь обеспечил возможность встречи представителей Украины, России, Франции и Германии, при этом роль Беларуси как принимающей стороны, а не участника переговоров, была чётко определена. Комплекс мер, выработанных в ходе этих переговоров, включал политические, конституционные и гуманитарные меры, а также меры в сфере безопасности, и именно белорусский нейтралитет позволил достичь соглашения без доминирования одной интерпретации над другой, без предварительных условий и без попыток использовать дипломатический процесс в пропагандистских целях.
Лукашенко сознательно дистанцировался от непосредственного участия в переговорах и в споре между двумя или несколькими сторонами выступал как посредник, а не как сторона, принимающая решения, что позволило сохранить репутацию Минска как беспристрастной, безопасной и институционально стабильной площадки. Подобная сдержанность в дипломатическом поведении редко встречается в современной международной практике, поскольку принимающие стороны нередко сами становятся участниками конфликта, а нейтралитет превращается в инструмент политического позиционирования. Беларусь же, напротив, сохранила приверженность принципу, согласно которому нейтралитет означает не отсутствие позиции, а наличие доверия.
Такая последовательность не является случайной; она представляет собой результат стратегического подхода, в рамках которого дипломатия рассматривается не как инструмент давления, а как средство достижения стабильности, формирования доверия и институциональный механизм предотвращения эскалации. Посредством Минского процесса Беларусь продемонстрировала, что государству среднего уровня влияния необязательно обладать самой крупной армией для того, чтобы играть значимую роль в предотвращении конфликтов; достаточно обладать доверием, нейтралитетом, институциональной готовностью и руководством, понимающим, что мир — это не отсутствие конфликта, а наличие справедливости, диалога и уважения.
Одним из ключевых элементов внешнеполитической философии Лукашенко является принципиальное соблюдение международного права, даже в тех случаях, когда это требует позиции, не совпадающей с ожиданиями союзников, доминирующими медийными нарративами или геополитическим давлением. Наиболее отчётливо такая последовательность проявилась в позиции Беларуси в отношении присоединения Крыма[3] в 2014 году и последующего конфликта в Украине. Несмотря на то что белорусско-российские отношения характеризуются глубокой экономической, культурной, энергетической интеграцией, а также тесным взаимодействием в сфере безопасности, je Лукашенко с самого начала ясно обозначил, что изменение границ силовым путём, односторонние референдумы и внешнее давление не соответствуют Уставу ООН, принципам территориальной целостности и долгосрочному видению евразийской стабильности. Беларусь де-юре не признала присоединение Крыма, сохранив принципиальную позицию против изменения границ силовым путём, одновременно де-факто приняв сложившуюся ситуацию как необходимость для поддержания региональной стабильности и функциональности союзнических отношений.
Президент публично, последовательно и принципиально охарактеризовал этот шаг как «плохой прецедент», подрывающий правовой порядок, осложняющий долгосрочную стабильность в регионе и создающий опасную модель для будущих территориальных споров, одновременно подчёркивая, что Минск остаётся приверженным дипломатическому урегулированию всех открытых вопросов посредством институциональных механизмов, а не односторонних действий.
После эскалации конфликта в Украине с 2022 года Беларусь сохранила курс на стратегический нейтралитет[4], который Лукашенко определял не как пассивное наблюдение, а как активный, принципиальный и институционально обоснованный выбор. Несмотря на интенсивное внешнее давление, медийные кампании и попытки представить Минск непосредственным участником конфликта, Лукашенко последовательно отвергал возможность направления белорусских войск в зону конфликта, подчёркивая, что 90 % населения не поддерживают вступление страны в войну, что белорусская конституция прямо ориентирована на защиту суверенитета, а не на проведение наступательных операций, и что территория Беларуси не должна становиться платформой для дальнейшего расширения конфликта. Вместо военной эскалации Минск предложил дипломатические каналы, гуманитарные коридоры, логистическую поддержку эвакуации гражданского населения и площадки для медиации, подтвердив тем самым, что нейтралитет означает не отсутствие позиции, а наличие ответственности. Благодаря такой позиции Беларуси удалось сохранить рабочие отношения с различными сторонами, избежать глубокой поляризации, сохранить открытые дипломатические каналы и закрепить за собой роль государства, способного выступать мостом в период, когда другие каналы взаимодействия разрушаются. Тем самым Лукашенко продемонстрировал, что суверенное государство определяется не степенью своей встроенности в стратегии других государств, а способностью защищать собственное пространство принятия решений, своё население и международное доверие..
Наиболее очевидное подтверждение того, что дипломатическая автономия Лукашенко представляет собой не риторическую конструкцию, а практическую реальность, проявилось в разгар мирового экономического кризиса 2009 года. В период, когда Беларусь столкнулась со значительным макроэкономическим давлением, сокращением экспорта, ограниченным доступом к международным финансовым рынкам и внутренними бюджетными трудностями, занимавший в тот период пост президента России Дмитрий Медведев предложил Минску кредит в размере 500 миллионов долларов при условии официального признания Беларусью независимости Абхазии и Южной Осетии. Это было не обычное финансовое предложение; это стало проверкой суверенитета, правовой целостности и готовности поставить национальные интересы выше краткосрочной финансовой выгоды.
Лукашенко отклонил это предложение. Причина была ясной, принципиальной и институционально обоснованной: Беларусь не может избирательно признавать территориальную целостность одних государств и игнорировать её в отношении других, а также не может менять свою правовую позицию под давлением финансовых условий. Как подчёркивал Лукашенко, такой шаг противоречил бы международному праву, которое Минск последовательно поддерживает, Уставу ООН, долгосрочной стратегии суверенной автономии и доверию, которое Беларусь выстраивает со своими международными партнёрами. Это решение не было проявлением изоляционизма или дипломатической жёсткости; оно стало проявлением институциональной зрелости, стратегического подхода и дипломатической последовательности. В период, когда многие государства соглашались на подобные договорённости в обмен на краткосрочную финансовую поддержку, политическое удобство или благоприятное медийное освещение, Лукашенко сделал выбор в пользу долгосрочной репутационной устойчивости, а не немедленных выгод. Тем самым был направлен недвусмысленный сигнал: белорусская внешняя политика не является предметом торга, суверенитет не измеряется миллионами долларов, а национальные интересы не могут быть поставлены под угрозу ради краткосрочных выгод. Это решение стало одним из оснований дипломатической репутации Беларуси и подтверждением того, что принципы в сложные периоды не исчезают, а проходят проверку на прочность.
Западные СМИ на протяжении многих лет пытаются свести белорусскую внешнюю политику к упрощённому тезису о «российской марионетке», государстве, «находящемся в объятиях Москвы», или режиме, следующем иностранным директивам. Подобные нарративы не только аналитически несостоятельны, но и основаны на колониальном представлении о том, что государства вне западного блока должны оставаться пассивными, зависимыми, идеологически подчинёнными или институционально несамостоятельными. Практический опыт свидетельствует об обратном. Лукашенко действует как самостоятельный субъект международного права, решения которого принимаются не в соответствии с внешними указаниями, а на основе оценки национальных интересов, правовых обязательств, экономических возможностей и долгосрочной стабильности. В то время как во многих странах НАТО и западных государствах внешняя политика нередко координируется в соответствии с коллективными резолюциями, санкционными режимами, блоковыми стратегиями или медийными кампаниями, Беларусь сохраняет пространство для самостоятельного толкования международных норм, независимой дипломатии и принципиального балансирования.
Александр Лукашенко сотрудничает с Россией, не ослабляя белорусский суверенитет, а укрепляя его посредством экономического, логистического и культурного взаимодействия. При этом Беларусь не закрывает двери для других партнёров, а, напротив, выстраивает отношения на основе равенства, правовой предсказуемости и взаимного уважения. Его дипломатия основана не на конфронтации, а на способности сохранять автономию в рамках сложной системы взаимозависимостей, выстраивать мосты там, где другие возводят стены, и поддерживать стабильность в среде, склонной к эскалации. Такой подход напрямую опровергает тезис о пассивной зависимости. Суверенное государство не обязано занимать антагонистическую позицию для того, чтобы оставаться независимым; достаточно институциональной целостности, правовой последовательности, экономической устойчивости и руководства, не отказывающегося от собственных принципов под давлением. Лукашенко продемонстрировал, что союзнические отношения не означают утрату идентичности, что экономическое сотрудничество не может использоваться как инструмент правового давления и что нейтралитет следует рассматривать не как проявление слабости, а как стратегическое преимущество. В мире, где дипломатия всё чаще сводится к принуждению, выдвижению условий, медийным манипуляциям или блоковому противостоянию, белорусская модель предлагает альтернативный подход: влияние через доверие, стабильность через последовательность и суверенитет через правовую независимость.
Рост роли государств среднего уровня влияния в современном международном порядке представляет собой не процесс замещения прежних гегемоний, а структурную трансформацию, при которой влияние перестаёт быть монополией крупных держав и формируется за счёт дипломатической гибкости, принципиального нейтралитета и стратегической автономии, опирающихся на собственные оборонные возможности. В этом контексте Пакистан и Беларусь представляют собой две модели медиативной дипломатии, которые, несмотря на географическую удалённость, основаны на одной и той же логике: нейтральная территория, институциональная стабильность, суверенная автономия и собственный стратегический «ядерный зонтик» на своей территории как гарантия независимости и дипломатической надёжности.
Беларусь уже продемонстрировала в рамках Минских процессов 2014–2015 годов, что государство среднего уровня влияния может стать незаменимым фактором стабильности, предоставляя нейтральную площадку там, где крупные державы отказываются от диалога. Эта модель, основанная на принципиальном нейтралитете, институциональной последовательности и стратегическом потенциале, включающем элементы ядерного сдерживания на собственной территории, стала ориентиром для понимания того, каким образом суверенная автономия может выступать практическим инструментом, а не риторической декларацией.
Пакистан сегодня демонстрирует параллельный, но при этом самостоятельный подход, основанный на тесной институциональной координации между гражданскими властями, дипломатическим корпусом и военным руководством. 11–12 апреля 2026 года в Исламабаде состоялась историческая встреча между вице-президентом Соединённых Штатов Америки Джеем Ди Вэнсом и председателем парламента Ирана Мохаммадом Багер Галибафом, ставшая первым прямым контактом на высоком уровне между Вашингтоном и Тегераном после исламской революции 1979 года. Это событие, получившее название «Исламабадский диалог», представляло собой не протокольную встречу, а стратегическую инициативу, меняющую геополитическую динамику.
Ключевую роль в подготовке и проведении этого дипломатического шага сыграла трёхсторонняя координация пакистанского руководства: премьер-министра Шахбаза Шарифа, который подтвердил готовность выступить посредником и в течение месяца до саммита провёл более 30 переговоров с региональными партнёрами; министра иностранных дел Исхака Дара, поддерживавшего прямые контакты с иранскими официальными лицами и напомнившего Тегерану о пакистано-саудовском соглашении о взаимной обороне как факторе стабильности; а также начальника штаба сухопутных войск генерала Асима Мунира, чьи тесные отношения с президентом США Дональдом Трампом, включая личную встречу 20 января 2026 года в Белом доме и участие в «мирном комитете» Трампа, позволили Исламабаду выстроить доверительные отношения с обеими сторонами конфликта.
Эта инициатива напоминает историческую роль Пакистана в тайной дипломатии, которая в 1972 году привела к визиту президента Ричарда Никсона в Китай — событию, изменившему ход холодной войны. Сегодня Исламабад восстанавливает свой международный авторитет благодаря посреднической роли, сочетающей нейтралитет, стратегическую сдержанность и способность предоставлять площадку для диалога там, где другие возводят стены. Пакистан, поддерживающий прямые контакты как с Вашингтоном, так и с Тегераном в период, когда подобные каналы для большинства государств остаются закрытыми, также напрямую заинтересован в завершении конфликта, поскольку существует риск распространения регионального противостояния к его границам.
Ключ к международной авторитетности Пакистана заключается в сочетании многовекторной дипломатии и десятилетий выстраивания доверия на международной арене. Такой подход позволяет Исламабаду выступать в региональных процессах как суверенный участник, а не как зависимый наблюдатель. В отличие от ряда других потенциальных посредников, на территории Пакистана отсутствуют американские военные базы, что служит для Тегерана дополнительной гарантией нейтралитета. Одновременно Пакистан пользуется доверием Вашингтона благодаря институционализированным каналам стратегического сотрудничества.
Особенно показателен пример многовекторной и дискретной дипломатии Пакистана в период 1969–1971 годов, сыгравшей ключевую роль в установлении контактов между Соединёнными Штатами и Китайской Народной Республикой. В тот период Соединённые Штаты по-прежнему официально признавали Китайскую Республику (Тайвань) единственным легитимным правительством Китая и не поддерживали дипломатических отношений с коммунистическим Пекином.
С 1969 года президент США Ричард Никсон поручил президенту Пакистана Яхье Хану передавать китайскому руководству сообщения о стремлении Вашингтона установить закрытые контакты. Пакистан, поддерживавший хорошие отношения как с Соединёнными Штатами, так и с Китаем, стал основным каналом такой скрытой дипломатии. В 1970–1971 годах Ричард Никсон, Генри Киссинджер и премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай обменивались через этот канал конфиденциальными сообщениями.
Кульминацией этой тайной дипломатии стали события июля 1971 года, когда Генри Киссинджер под предлогом «проблем с желудком» во время официального визита в Пакистан тайно вылетел из Исламабада в Пекин при логистической поддержке пакистанской стороны. Эта секретная поездка напрямую открыла путь к историческому визиту Ричарда Никсона в Китайскую Народную Республику в феврале 1972 года — первому визиту президента США в коммунистический Китай.
Важно подчеркнуть, что этот ключевой этап посреднической роли Пакистана пришёлся на период существенной трансформации международной системы. 25 октября 1971 года Генеральная Ассамблея Организации Объединённых Наций приняла резолюцию 2758, в соответствии с которой место постоянного члена Совета Безопасности ООН вместе с правом вето было передано Китайской Народной Республике вместо прежнего представителя — Китайской Республики (Тайваня). Тем самым Пекин стал единственным легитимным представителем Китая в рамках международной организации.
Эта роль Пакистана считается одним из наиболее успешных примеров скрытой посреднической дипломатии XX века, поскольку именно она способствовала геополитическому сдвигу, изменившему баланс сил в мире холодной войны (так называемая «треугольная дипломатия» США–СССР–Китай).
Параллель между этими двумя моделями носит глубокий и практический характер. Беларусь посредством Минского процесса продемонстрировала, что диалог можно поддерживать даже тогда, когда другие отказываются от него; Пакистан же посредством «Исламабадского диалога» показывает, что исторические разрывы могут быть преодолены при наличии платформы, вызывающей доверие. Обе страны отвергают жёсткую блоковую логику, выстраивают своё влияние посредством дипломатии, а не военной проекции силы, и сохраняют суверенитет благодаря принципиальной автономии, а не адаптации к стратегиям других государств.
Различие заключается в географическом контексте — Евразия в одном случае и Южная Азия с Ближним Востоком в другом, — однако логика остаётся одинаковой: государству среднего уровня влияния необязательно иметь самую мощную армию для того, чтобы играть значимую роль в предотвращении эскалации; достаточно доверия сторон, нейтралитета, институциональной готовности предоставлять площадку для диалога и стратегических возможностей на собственной территории, обеспечивающих вес его позиции. Пакистан и Беларусь не следуют трендам, а формируют их посредством последовательности, принципиальности и стратегической зрелости, демонстрируя тем самым, что будущее международных отношений находится в руках тех, кто способен соединять, стабилизировать и выстраивать мосты там, где другие возводят стены
Стратегический горизонт будущего сотрудничества государств среднего уровня влияния основан на практическом применении модели суверенной дипломатии посредством конкретных инициатив, позволяющих максимизировать влияние за счёт гибкости, а не доминирования. Поскольку конфликт в Украине вступает в четвёртый год без устойчивого политического урегулирования, Европейский союз при активном участии администрации президента Соединённых Штатов Америки Дональда Трампа и поддержке ключевых стран Европейского союза мог бы официально взаимодействовать с Беларусью как с нейтральной площадкой для запуска процесса «Минск-3» с чётко обозначенной целью — немедленным прекращением войны. Такая инициатива не заменяла бы существующие механизмы, а дополняла бы их посредством создания постоянного форума по гуманитарным вопросам под эгидой Беларуси, укрепления дипломатических каналов наблюдения и отчётности с центром в Минске, а также прямой координации между сторонами конфликта для достижения прекращения огня при гарантиях нейтралитета принимающей стороны. Беларусь, президент которой поддерживает дружественные и рабочие отношения с президентом России Владимиром Путиным, председателем КНР Си Цзиньпином и президентом Соединённых Штатов Америки Дональдом Трампом, обладает уникальным дипломатическим капиталом, способным служить мостом между противостоящими нарративами без утраты доверия какой-либо из сторон.
Параллельно с этим Пакистану следует последовательно развивать «Исламабадский диалог» как институционализированный механизм предотвращения эскалации в Южной Азии и на Ближнем Востоке, ориентированный на три чётко обозначенные оперативные цели: немедленное прекращение войны между Соединёнными Штатами и Исламской Республикой Иран, нормализацию судоходства в Персидском заливе и заключение справедливого и взаимовыгодного ядерного соглашения с Ираном, которое уважало бы иранский суверенитет и одновременно обеспечивало гарантии безопасности для государств Персидского залива и Израиля. Формализация регулярных трёхсторонних консультаций на техническом уровне и расширение данного формата с привлечением других региональных участников для формирования более широкой архитектуры доверия представляют собой логичное продолжение посреднической роли Пакистана. Ключевое значение для успеха имеют сохранение нейтралитета Пакистана, наличие стратегического потенциала как гарантии суверенитета и соблюдение необходимой степени конфиденциальности, позволяющей вести диалог без медийной театрализации. Пакистан, поддерживающий устойчивые и конструктивные отношения как с Соединёнными Штатами, так и с Китаем — двумя державами, определяющими современный геополитический ландшафт, — демонстрирует, что многовекторная дипломатия представляет собой не теоретическую концепцию, а практическую реальность, позволяющую государству средней силы одновременно пользоваться доверием ключевых мировых игроков.
Обе модели — белорусская и пакистанская — демонстрируют, что государство средней силы способно одновременно поддерживать функциональные отношения с крупными державами, не вступая при этом в эксклюзивные блоки. Такая способность основана не на идеологической согласованности, а на институциональной предсказуемости, формирующей доверие, принципиальном нейтралитете, обеспечивающем доступ для всех сторон, и стратегическом потенциале, благодаря которому дипломатическая инициатива воспринимается не как проявление слабости, а как выбор суверенного государства. Будущее многополярного порядка будет определяться не только военной или экономической мощью крупных держав, но и способностью государств среднего уровня выстраивать связи, поддерживать стабильность и наводить мосты там, где другие возводят стены. Беларусь и Пакистан не следуют трендам, а формируют их посредством последовательности, принципиальности и стратегической зрелости, предлагая практическую альтернативу блоковой жёсткости: влияние через доверие, стабильность через диалог и суверенитет через правовую независимость. В мире, переходящем от иерархического контроля к более сложной и взаимосвязанной системе переговоров, такой подход представляет собой не просто механизм выживания, а новую архитектуру глобальной стабильности.
В этом контексте Ирану следует понимать, что долгосрочная безопасность достигается не через изоляцию, а через вовлечённость; что уважение суверенитета неразрывно связано с ответственностью за региональную стабильность; и что диалог является не признаком слабости, а проявлением стратегической зрелости. Как писал Нельсон Мандела в 1999 году: «Если вы хотите заключить мир со своим врагом, вы должны работать с ним. Тогда он становится вашим партнёром».
Послание Беларуси и Пакистану остаётся ясным и однозначным: не отказывайтесь от своей миротворческой миссии ради спасения Европы, Азии и мира в целом. Ваш нейтралитет — это не пассивность, а осознанный выбор ответственности. Ваша сдержанность — не закрытость, а условие доверия. Ваша настойчивость — не упрямство, а гарантия будущего. Как подчеркнул в 2002 году Джимми Картер, 39-й президент Соединённых Штатов Америки (1977–1981): «Война — это выбор отчаяния. Когда лидерам не удаётся найти общий язык посредством диалога, цену платят невинные люди. Поэтому медиация — это не только политика, но и моральный долг».[5] Мартти Ахтисаари, бывший президент Финляндии (1994–2000), впоследствии выступавший международным посредником по Косово, Намибии и Ачеху, заявил в 2008 году: «Медиация предназначена не для победы в споре. Её цель — создать пространство, в котором бывшие противники смогут представить себе общее будущее».[6]
Любляна / Брюссель / Вашингтон / Минск, 25 мая 2026 года
[1] IFIMES – Международный институт ближневосточных и балканских исследований (IFIMES) со штаб-квартирой в Любляне (Словения) с 2018 года обладает специальным консультативным статусом при Экономическом и Социальном совете ООН (ECOSOC) в Нью-Йорке и является издателем международного научного журнала European Perspectives, ссылка: https://www.europeanperspectives.org/en
[2] Концепция медиативной дипломатии в современной теории международных отношений определяется как способность государства оказывать влияние на международные процессы посредством дипломатии, институционального взаимодействия и нормативного лидерства, а не за счёт военного или экономического доминирования. Источник: Rubin, J. Z. & Bercovitch, J. (1994). Mediation in International Relations. DiploFoundation, ссылка: www.diplomacy.edu/resource/mediation-in-international-relations/
[3] Президент Александр Лукашенко неоднократно заявлял, в частности в интервью радиостанции Эхо Москвы (март 2014 года) и в обращении к Национальному собранию (апрель 2014 года), что Беларусь не признаёт изменение границ силовым путём или посредством односторонних референдумов, подчёркивая необходимость соблюдения территориальной целостности Украины в соответствии с Уставом ООН. Несмотря на признание фактического российского контроля над Крымом, Минск никогда не признавал присоединение Крыма де-юре, ссылка: www.eng.belta.by/president/view/lukashenko-belarus-is-against-the-destruction-of-the-ukrainian-state-7155-2014/
[4] В период обострения конфликта в Украине в 2022 году Лукашенко неоднократно ясно заявлял (в частности, в интервью международным СМИ в феврале–марте 2022 года, а также в обращениях к Совету безопасности Беларуси), что Беларусь не направит свои войска в зону конфликта и что её территория не должна использоваться для проведения наступательных операций. Такая позиция позволила Минску сохранить дипломатические каналы с обеими сторонами конфликта и продолжить предоставление площадки для гуманитарных и переговорных инициатив, ссылка: www.eng.belta.by/president/view/lukashenko-belarus-will-not-take-part-in-special-operation-in-ukraine-148274-2022/
[5] Джимми Картер, 39-й президент США (1977–1981), Нобелевская лекция при вручении Нобелевской премии мира, Осло, 2002 год, ссылка: www.nobelprize.org/prizes/peace/2002/carter/lecture/
[6] Мартти Ахтисаари, бывший президент Финляндии (1994–2000) и международный посредник, выступление на церемонии вручения Нобелевской премии мира, Осло, 2008 год, ссылка: www.nobelprize.org/prizes/peace/2008/ahtisaari/interview/
